ЧТО ИМЕЕМ - НЕ ХРАНИМ
Советская эстрада и цирк №2 1990 год
Не располагая большими достижениями в сфере развлекательных жанров, мы, к сожалению, не умеем хранить то немногое, что удается сделать. Я имею в виду оперу «Джордано», поставленную усилиями Центрального концертного зала «Россия». Премьера состоялась в июне 1988 года и стала заметным событием на небогатой ниве нашей концертной жизни.
Вспоминая трудную, во многом драматическую и по-своему поучительную историю этой постановки, попробуем понять слагаемые успеха. Начнем с энтузиазма всех работников концертного зала, включая его директора П. Шебалтая, заведующего художественно-постановочной частью А. Диментмана, художников по свету, звукорежиссеров, работников литературной части и других. Без такого энтузиазма вряд ли в существующих условиях могла реализоваться идея постановки оперы по «бродвейскому» принципу. То есть собрать на время проката спектакля исполнителей, в том числе «звезд», обеспечить постановку, декорации, костюмы.
— Думали, конечно, что будут трудности, но такие! И все-таки наше дитя рождалось в атмосфере любви,— вспоминает Т. Листова, в то время руководитель репертуарно-художественной части концертного зала «Россия».
Центральной фигурой, артистом, на которого ставился спектакль, был Валерий Леонтьев, давно мечтавший о театре и неукоснительно двигавшийся к нему в своих концертных программах.
Судьба этого артиста лишний раз напоминает о бесхозности, заброшенности развлекательных жанров, назначение которых в системе функционирования наей культуры, как правило, сводится к двум моментам: давать доход и идеологически обслуживать различные кампании.
О том, как талантливый артист вырос не благодаря, а вопреки усилиям многочисленных инстанций, мне уже приходилось писать. С первых шагов предоставленный самому себе, он руководствовался лишь собственной интуицией. Методом проб и ошибок постигал давно известные истины. Трудности одних ожесточают, других, напротив, делают отзывчивее, добрее. К этим, последним, принадлежит Леонтьев. В отличие от многих своих коллег, он не забывает сделанного ему добра, умеет быть благодарным. Но это, как говорится, другая история.
Вернемся к августу 1986 года, когда в концертном зале «Россия» шла сольная программа Леонтьева, до этого в течение почти десятилетия не выступавшего в Москве по строгому распоряжению кого-то из тогдашних отцов города. Его драматический талант, пластичность в соединении с огромной работоспособностью, большой самоотдачей подсказывали идею создания музыкального театра. Если не театра, то хотя бы спектакля. Сам он не только об этом мечтал, но и советовался с молодым ленинградским композитором, тогда еще малоизвестной Лорой Квинт, автором нескольких песен, прозвучавших в программе Леонтьева. В том числе на слова Петрарки «Ангел мой крылатый», покорившей проникновенной мелодичностью. Она хорошо чувствует индивидуальность каждого артиста и, работая над песней, точно на нее ориентируется. К тому же, несмотря на молодость, Лора Квинт успела поработать в драматическом театре.
Не знаю, по чьей инициативе, скорее всего поэта В. Кострова, соавтора Л. Квинт по нескольким песням, родился сюжет, посвященный одному из титанов Возрождения Джордано Бруно. Костров еще в студенческие годы интересовался поэзией эпохи Возрождения и даже делал вольные переводы из Джордано. Иными словами, работа над оперой стала для него не просто очередным, пусть даже интересным, заказом, а близким ему делом, в которое вкладывалось сердце. Героическая фигура Джордано увлекла и Леонтьева. «Тройственный союз» с опорой на Центральный концертный зал был заключен.
Репетиций было немного. Они продолжались не более полутора-двух месяцев — ведь у каждого занятого в спектакле солиста и коллектива свои планы, гастроли и т. д. Доработка массовых сцен, оказавшихся на первых спектаклях еще сырыми, шла уже на публике. Сказывалось отсутствие единого балетного ансамбля — увы, неизбежное следствие как «сборного» спектакля, так и состояния эстрадной хореографии. Ощущение небрежности усугублялось и недостаточно качественным звучанием фонограммы, с помощью которой давались оркестровые и хоровые партии.
Наверное, можно найти и немало других недостатков. И все же спектакль состоялся. Иначе не стоило бы сегодня грустить о том, что, далеко не отыгранный, он остался в прошлом.
Увлеченность, энтузиазм основных создателей спектакля придали ему особый нерв, заражали публику. Поражал сам выбор темы, героя, эпохи. На фоне общей обезличенности песенной эстрады в «песенной» опере, какой можно считать «Джордано», появилась яркая личность человека, готового пожертвовать жизнью ради своих убеждений. Поражали и резкие контрасты героики и шутовства, света и тьмы, лирики и вакханалии. На таких контрастах, кстати говоря близких природе таланта Леонтьева — не случайно наряду с Джордано он появился в ролях Шута и Сатаны,— искусно строилось действие.
Простая и выразительная сценография в случае необходимости позволяла использовать все сценическое пространство. Девять черных с высокой спинкой кресел легко передвигались на фоне черного задника и кулис: то выстраивались в ряд параллельно рампе, то создавали полукруг, то отодвигались в глубину сцены, то развертывались, обнаруживая на спинках большие белые кресты. В сцене / графа открывались вмонтированные в эти кресла зеркала, они отражали уставленный яствами стол, высокое собрание людей, для которых все на свете продается и покупается. Большую роль в оформлении играли свет и дымы.
Те, кто видел спектакль, наверное, запомнили пролог. Из-под крупного пепла, густо засыпавшего просцениум, неожиданно появлялись шуты. Прошлое, восстав из пепла, оживало в настоящем. Подобных метафорических решений режиссерами найдено немало (пожалуй, даже есть некоторая их избыточность). Впечатлял и финальный уход Джордано на костер. По устланной красными плащами лестнице он поднимался к вечной славе «с верой в разум и любовь». А внизу по планшету сцены шло непрерывное движение монахов, победно плясал «огонь», представленный тремя танцовщицами.
Не знаю, как на других, но на меня самое сильное впечатление произвела сцена суда. На сомкнутых полукругом креслах застыли маленькие фигуры монахов. Защищаясь от обвинений Великого инквизитора, Джордано призывал в свидетели «верного ученика, кто в смысл идей моих проник». Но... верный ученик предал учителя. На месте раздвинувшихся кресел появлялась веселая озорная толпа. «Без глупости, увы, нам не прожить и дня, мир вертится, вертится, вертится...». Пение хора сопровождалось танцем ослов. И снова полукруг черных кресел ограничивал пространство. «Раскайся!» — гремел голос настоятеля монастыря. «Раскаиваюсь в том, что поздно я прозрел...» — отвечал Джордано.
Здесь все — и музыка, и слова, и режиссерское решение, и могучий оперный бас Панкратова, и редкий драматический дар Леонтьева создавали высокое напряжение, бьющее по нервам. Далекая история легко, без натяжек проецировалась в современность. И дело не в прямых иллюзиях. Поистине «мир вертится», и то, во что так трудно поверить — предательство друзей и учеников,— вновь и вновь возвращается на круги своя, обнаруживая трагизм позднего прозрения.
В центре спектакля, конечно, Валерий Леонтьев. Уже упоминалось, что кроме Джордано он исполнял еще две роли — Шута и Сатаны. Стихийная одаренность, подкрепленная работой (очевидцы рассказывают, что на репетиции Леонтьев приходил подготовленным лучше других и работал больше всех), позволяет ему достигать подлинности чувств, оправдывать самые сложные ситуации. Достаточно вспомнить его молитву и дуэт с Морганой — Л. Долиной — в первом действии с переходом на Альбигойскую мессу и дальше к сцене в монастыре. Как точно чувствует и обыгрывает Леонтьев контрасты, передает полярные состояния молящегося Джордано и правящего бал Сатаны!
Артист сознательно стремится к разнообразию. Недавно в одном из коротких телевизионных интервью он говорил: «Все направления имеют право на жизнь. Не стоит ограничивать себя рамками одного жанра. Это приводит к отмиранию каких-то клеток, к оскудению души».
И все-таки, может быть, я ошибаюсь, но стремление к массовому успеху, такое понятное, особенно если учесть трудный путь артиста, довлея над ним, диктует подобное многообразие. Стадионы, где ему приходится выступать, требуют песен бравурных, мажорных, дополненных балетом, зрелищных. Но и в самых веселых песнях глаза артиста сохраняют отсвет горечи и печали. Так и в «Джордано». Роль Черного ангела — Сатаны, требующая огромного напряжения и физических сил, проводится им мастерски. Но победительность, вседозволенность Сатаны приобретают у артиста какой-то внутренний надлом, характер отчаяния. И мне кажется, что ближе, органичнее ему роли Джордано и Шута. Глубокая вера Джордано и ироническое безверие Шута — как бы две ипостаси творческой индивидуальности Леонтьева.
Мы часто и справедливо сетуем на низкий уровень культуры массового зрителя, о кризисе оперного жанра. «Джордано» при всех издержках относится к тем явлениям, которые не просто впечатляют, волнуют, но и способствуют расширению кругозора, заставляют думать, приобщают к развернутым оперным формам.
Я не ставила перед собой задачи писать рецензию, хотелось лишь вспомнить этот яркий спектакль, его нелегкое рождение. Сколько талантливых людей отдали ему не только свое время, но и часть души. И оказывается, лишь для того, чтобы сыграть двенадцать спектаклей в июне 1988 года и еще столько же после более чем полугодового перерыва в феврале 1989-го (что потребовало замен, восстановления и т. д.). То есть всего двадцать четыре раза! Для серьезного спектакля это еще период «обкатки», роста, становления. К тому же, рассчитанный на массового зрителя, он до него не дошел. Неужели мы так богаты, что можем позволить себе легко разбрасываться подобными работами, замены которым пока нет и не предвидится. Обидно! Ответа на вопрос «кто виноват», как всегда, найти невозможно. Виновата вся система нашей концертной жизни. «Джордано» оказался безвинно обреченным. И вряд ли кто-нибудь отважится повторить в ближайшее время этот опыт.
При участии «звезд» спектакль требует слишком больших финансовых затрат, их не покрывают и аншлаги. Сегодня все хотят зарабатывать. Можно понять и пожелать удачи. Но бедный зритель, кто подумает о нем? О разнообразии художественной жизни? О росте актеров? Наконец, о престиже нашего искусства? Лично мне очень жаль, что я не смогу больше увидеть «Джордано».
Е.Уварова
Фото: Н.Самойловой
Советская эстрада и цирк №2 1990 год
2006-On-line журнал "Безымянная планета"