О Леонтьеве столько написано. Я сам опубликовал больше десятка статей и интервью с Валерием Яковлевичем, а первое из них сделал еще в 1980-м, поэтому не удивляйтесь нашему разговору на «ты».
Последние года два, после серии хитроумных обменов, Валерий живет в Москве, но в ленинградском «Октябрьском» зале так его любят, так ждут. Здесь он как дома, и разговор у нас идет какой-то домашний — неспешный, с кофе и пачкой «Кэмела»...

— Валерий, года полтора назад мы сидели тут же и говорили о твоей новой рок-н-ролльной программе «Дело вкуса». Я тогда был в полной уверенности, что это мимолетный эксперимент. Ну, надел ты костюм металлиста, сделал влажные кудри, записал песни молодых авторов — с кем не бывает. Я был уверен, что это штрих, шутка, игра, и, помню, ты меня обескуражил, объявив, что ты, оказывается, мечтал всю жизнь петь такую музыку, что раньше просто не давали, а теперь уж ты «дорвался». Честно говоря, я в это не поверил. Ну, думаю, полгодика-годик порез¬вится, побалуется с дискотухой и рок-н-ролльчиком, а потом вернется к старой доброй эстраде. И что теперь вижу?! Еще более танцевальную, дискотечную программу! Надо сказать, ты здорово прибавил в этом жанре и хотя не с первых песен, но убедил меня, завоевал. И все же, особенно когда прошла эта концертная возбужденность, когда я остыл, то вновь ударила мысль: а стоило ли вообще-то так убиваться?! Стоило ли тратить свой талант, энергию, силы на 22 песни в дискоупаковке?! Не замельчил ли ты?

— Наверное, стоило. По тому, с каким настроением уходит зритель из зала, а если учесть, что он еще и не сразу уходит, что долго не хочет уходить, думаю, что все-таки стоило! Учитывая ту трудную, тяжелую, тревожную обстановку, в которой все мы нынче живем, я отметаю, исключаю из репертуара большую часть «тяжелых песен», исключаю какие-то намеки на социальные мотивы. Мне хочется, чтобы ко мне пришли и получили заряд энергии, чтобы ушли веселые и довольные, забыв о том, о чем им долбят с утра до поздней ночи по радио и ТВ.

— Но, отметая социальные темы, ты весьма круто расправляешься и с темами вечными. А мы же помним, что именно на этой сцене ты был Джордано, пел столько потрясающих баллад — «рождался и умирал»...

— Но если ты обратил внимание, я не исключил совсем вечные темы. У меня серьезный финал — композиция «Молитва», серьезное начало — «Мне кажется, что я еще не жил», есть песни «вечные» — о любви, Но стараюсь, чтобы крен был в сторону чего-то веселого, оптимистического, жизнеутверждающего. Пока мне хочется жить в своей профессии именно с таким настроением, именно с таким образом. То есть, Миша, это никакой не эксперимент, а если и был эксперимент, то, сам видишь, он уже слишком затянулся и превратился в некое статус-кво. Но что придумается завтра, чего душа попросит? Может быть, чего-то совсем противоположного. Кто знает...

— А в Америку ты возил эту же программу?

— Ничего не менял.

— Для меня были несколько неожиданными твои две поездки в США. Я начитался твоих интервью, где ты говорил, что не хочешь ехать на Запад и чувствовать там себя «мальчиком для битья» — несолидно, невыгодно, обидно. Ты говорил: лучше поеду в Индию, на солидные коммерческие гастроли, в большие залы на стадионы, чем отправлюсь в Париж, в клубы и рестораны. Но все-таки уехал в Штаты!

— Сейчас все объясню. Дело в том, что я действительно года два-три последних ну, раз шесть точно отказывался от предложений поехать в те же Штаты, потому что организация тех гастролей была очень не¬серьезной. Брали меня и еще от силы трех человек. Так, как обычно и едут все наши,— лишь бы там что-то подзаработать, на красоты заморские посмотреть. Мне же хотелось дождаться такого приглашения, что¬бы поехать с музыкантами, с балетом, в том виде, в каком сегодня существую на сцене. И вот такое приглашение сделала мне фирма «Поп-арт-продакшн». Мы были там весь июль, а потом и весь ноябрь.

— В Нью-Йорке?

— В Нью-Йорке, Балтиморе, Филадельфии, Кливленде, Миннеаполисе, Чикаго, Сан-Франциско, Сан-Диего, Лос-Анджелесе. Может быть, что-то я и не назвал — все смешалось.

— Ну, и как успехи?

— Не собираюсь сочинять истории, что Америка валялась у моих ног, как нередко преподносят свои гастроли мои коллеги. В основном ко мне шла русскоязычная публика из эмигрантской среды плюс какие-то любопытствующие американцы.

— Говори уж прямо — пел в кабаках.

— Нет, собирал залы. Пел в колледжах, но в основном в домах, залах — от тысячи до трех тысяч мест. В кабаке тоже пел, но в самый последний вечер — в «Национале», это был не столько концерт, сколько собрание моих друзей-знакомых. Их обнаружилось такое великое множество, что я подумать не мог. Когда я на «Ярмарке» выходил в зал и публика начинала петь со мной, я то и дело говорил: «Привет, ты тоже уже здесь?», завидев очередную улыбающуюся физиономию.

— Ну а они не спрашивали: «Я-то здесь, а ты почему не здесь»?

— Спрашивали, но это для меня совсем не сложный, совсем не мучительный вопрос. Я продолжаю считать, что жить надо в Союзе, а ездить по белу свету.

— А как тебе Штаты?

— Страна фантастическая. Насколько прекрасна, настолько и жестока… Рассуждать, вспоминать можно долго, но, я думаю, это не входит в рамки нашего разговора.

— Ну, хоть что-нибудь расскажи. Если не о том, что видел, то хотя бы о том, что... ел. Какие там встречал, хорошие продукты? 

— Плохих там не было, приходилось принимать то, что подавали. Очень полюбил океанские креветки, лангустов, омаров, которые почему-то уплыли от наших к их берегам. Покушать американцы любят. Едят, по-моему, больше, чем мы.

— Больше?

— В кафе и ресторанах подают гигантские порции. Народ вообще чрезвычайно миролюбивый, неагрессивный — даже по отношению к иностранцам, которые бегут в Америку со всего света. В лифте, на улицах мне то и дело говорили: «Хай!»

— Жили вы в приличных отелях или, как все русские, на жилье экономили?

— Не в супер, не в пятизвездочных, но в отелях с бассейнами, с хорошей прислугой. В Лос-Анджелесе наш менеджер даже побаловал нас — поселил на Ро¬део-драйв, самой дорогой улице в мире, которая вся забита супермагазинами. Я в них не заходил. Наши ребята любопытства ради заглядывали, но долго там продержаться не могли.

— И, тем не менее, публику потрясают эффектные черные наряды — явно фирменные! — в которые одеты теперь и ты, и твой коллектив.

— Спасибо! Наряды нам и самим страшно нравятся. Одевались мы в магазинах для артистов, где все зависит лишь от твоего желания, вкуса, стиля,— проблем никаких.

— Кроме наличия «зелененьких».

— Понимаю, поэтому, упреждая вопросы, говорю, что получал я по тысяче долларов за концерт, а дал пятнадцать концертов.

— Неплохо. Вдвое больше высшей таксы для выступающих перед эмигрантами советских звезд. Ты вот сказал, что другие артисты хвалятся несуществующими победами в Штатах, но, знаешь, сейчас тон рассказов несколько сменился: да, говорят, мы выступали перед эмигрантами, зато общались с крутыми звездами и менеджерами, ногой открывали дверь на Си-би-эс и в Голливуд. Так что в следующий раз поедут записывать дуэт с Принсом или Мадонной, отснимут видеоклип в Голливуде.

— Нет, у меня не было никаких фантастических проектов, предложений. Снять крутой клип в Штатах? Об этом может рассказать лишь безумец. Это ж какие деньги! Ни один здравомыслящий продюсер не будет ни с того ни с сего вкладывать миллионы в раскрутку нового имени, тем более, если новичок не американец. Насколько я понял, – американцев вообще не интересует неамериканская музыка в стиле «поп» и «рок». У них там переизбыток своих распрекрасных музыкантов, групп. Я выпустил, правда, кассету, которую они почему-то решили назвать «Птица в клетке». В Голливуде я был: участвовал в съемках третьей части фильма «Назад в будущее» и заодно еще в нескольких других, но лишь как рядовой зритель, заплативший 22 доллара за то, чтобы оказаться в голливудском городе чудес и фантастики.

— Валера, и все-таки: вот эти поездки на Запад что-то в творческом плане дают такому большому советскому артисту?

— Вот видишь, Миша, ты даже не можешь без смеха произнести эту фразу.

— Да нет, ты меня не так понял. А впрочем, извини...

— Любая поездка в любую страну дает, мне кажется, полезную информацию. Та же Индия — незаметно для себя я оттуда что-то вывез для какого-то внутреннего наполнения. То же и со Штатами — оттуда импортировал заряд хорошего настроения, бодрости, оптимизма, может быть, желание вгрызться в эту профессию еще больше, еще сильнее, еще лучше.

— А чувство угнетенности не возникало?

— Да на каждом шагу. Не угнетенности, а скорей сожаления, что какие-то вещи могли бы вполне и у нас иметься. Масса тех же бытовых мелочей.

— Но, насколько я знаю, у тебя сейчас с бытом как-то наладилось, образовалось. Личный шофер, соб¬ственная студия звукозаписи. После стольких мытарств — трехкомнатная квартира в столице, вовсю идет строительство дачи...

— Я помню твое интервью с Шевчуком, где говорится о том, что я, дескать, получил в Москве квартиру на блюдечке. Но мне ее никто не давал и давать не собирался: я все сам же делал, эти обмены такими сверхусилиями давались. Да, я кинулся строить дачу, но, знаешь только потому, что квартира у меня весьма условно — трехкомнатная. Маленькая, и в доме с такой слышимостью… Вот мне и захотелось построить дом, который бы мог стать моим профессиональным прибежищем.

— Ты в Москве подолгу бываешь? Оброс уже столичными друзьями?

— Куда там. Приезжаю записаться, отсняться, отоспаться, на три-четыре дня, мне некогда водить эти хороводы дружбы. Вот сейчас опять приглашают — в Японию, Норвегию, Германию, все в ближайшее время

— Там тоже наши эмигранты?

— Попробуем работать на обычную публику… В Индии, кстати, здорово получалось. Кроме того, я тут долго думал, месяц читал-перечитывал сценарий одного фильма, где мне предложили сыграть роль этакого вселенского злодея. И я решился. Фильм, избави Бог, не музыкальный, а авантюрная фантастическая при¬ключенческая картина с элементами мистики. Режиссер Гена Глаголев начнет съемки в марте, а моя часть будет в мае.

— Глаголев? Это не тот ли самый, у которого ты собирался сниматься еще в эпоху застоя? Тогда, помнится, тебя не пустили на съемки на... Кубу, объявив невыездным. Так, выходит, теперь режиссер все осознал, покаялся?

— Да, была такая препротивная, некрасивая и характерная для тех лет история. Но вины режиссёра не было. Наоборот, он отказался снимать фильм без моего участия, и его тогда отстранили.

— Фильм ваш, судя по всему, собирается конкурировать с видеобоевиками. Там ты и будешь черпать вдохновение? Что ты вообще смотришь по видику?

— Знаешь, актер вообще-то черпает свое вдохновение неведомо откуда, неизвестно от чего, а вообще-то я люблю в кино самые разные, самые полярные вещи. Люблю «Забриски пойнт» Антониони, давно ставший классикой, и «Сердце Ангела», довольно свежий фильм. Люблю комедии с Бетти Мидлер, люблю серьезные психологические драмы. Жанр меня не волнует, главное, чтобы форма была наполнена, чтобы все было классно сделано. Мне бы и самому в кино хотелось сделать что-то яркое, заметное — неважно, в каком жанре.

— Такой картиной для тебя и для миллионов твоих поклонников мог бы стать фильм Николая Мащенко «Иисус Христос. Суд». Но из вашего диалога с Марком Захаровым в «Киносерпантине» я понял, что нашлись какие-то влиятельные силы, помешавшие тебе сыграть Иисуса. Мне говорили, что против твоей кандидатуры была церковь.

— Насколько я знаю, эту картину снимать не будут вообще. Я не знаю истинных причин, которые помешали режиссеру заняться этой работой. Вроде бы он занят теперь сериалом «Библия для школьников». А церковь? Действительно, она курировала эту картину, давала средства, но против меня ничего не имела... Я думаю, что через некоторое время эта мода на религию у нас пройдет, как и всякая мода, ну а кто верил, тот и останется верующим.

— А ты давно веришь?

— Меня часто спрашивают: «Вы верующий?»

— Но я спросил: давно ли?

— Я всегда отвечаю: моя вера не состоит в поклонении Богу как некоему материально существующему объекту — пожилому, с бородой, который за нами все¬ми беззвучно подглядывает, наказывает или творит добрые дела. Скорей всего, я верю в неоткрытые нами, непознанные законы Вселенной, какой-то один, единый Закон, который правит, благодаря которому существует все, что мы видим, и все, что мы не знаем. Я верю в непознанное, в то, что оно огромно, необъятно и значительно...

В нашем и так неспешном разговоре наступила длинная-предлинная пауза. Валерий закурил свой длинный «Кэмел», красивый молодой человек в спортивном костюме, молчаливо присутствующий при нашем разговоре, предложил кофе. Я еще раз оглядел гримерку и рядом с обычными цветами, письмами, клави¬рами увидел немаленькую стопку книг — самых разных. И исторических, и музыкальных, и художественных...

— Неужели все прочитаешь? Зачем тебе столько?

— Нет, не справлюсь. Но все равно приятно — всё зрители дарят. Моя «Молитва», кстати, начинается со слов: «Дай, Господи, мне вдоволь книг, чтоб я в чужих умах свой ум постиг». Может, поэтому дарят.

— И все-таки и эта песня, и эти строчки не главные в твоей нынешней программе. Видно, ты сегодня и впрямь реализуешься в своем сокровенном где-то не в музыке, а «на стороне»...

— Я недавно увидел фильм с Филом Коллинзом, играющим сложную драматическую роль. На сцене, в клипах он другой. Вот и я в музыке чувствую себя стесненным, замкнутым.Поэтому мне бы и хо¬телось сделать что-то в кино, а может быть, сыграть в театре или книгу написать... Тут вот Глоба (мы в гостинице соседями оказались) что-то смотрел у меня по руке и сказал, что в районе пятидесяти у меня наметилась совсем другая линия известности, совсем другой род деятельности.

— А с Паулсом ты сейчас поддерживаешь отношения?

— Года два не виделись.

— Для меня был неожиданным его уход в большую политику, а для тебя?

— Неожиданным. Насколько я его знал, он был целиком погружен в свое дело, в свою музыку, а все остальное его мало волновало.

— Это я к вопросу о судьбы изгибах. Никто не знает, что с ним произойдет... Ну, а может быть, и Леонтьев попробует заняться политикой или тебя все эти страсти не волнуют?

— Почему не волнуют? Я же здесь живу, во всем этом варюсь, смотрю этот телевизор, хотя стараюсь и не смотреть. Больше всего меня угнетает вопрос межнациональных отношений. У меня в детстве были друзья: один — еврей, другой — осетин, третий — украинец, и мне было глубоко плевать, кто какой национальности. И сегодня не понимаю: почему люди должны жить кучками, по национальности? Почему в США существует только территориальное деление и мало кого интересует, кто тебя родил, кем была твоя бабушка.

— И даже негры не слишком угнетены.

— Они там прекрасно себя чувствуют и, по-моему, начинают белых угнетать.

— Ну, а у нас какое ты предсказываешь развитие событий? Не коснется ли это музыки, твоего дела?

— Уже коснулось, хотя люди всегда будут требовать хлеба и зрелищ. Я и сам удивляюсь: вокруг такие проблемы, такой вал информации, а они идут на концерты, танцуют, радуются. А, может быть, потому и идут, что знают: здесь ничего не будет сказано в стиле ТСН, но будет весело, а может быть, и грустно, но по другому поводу, нежели очередной дефицит.

— Я удивляюсь: твоя публика не стареет? Уже третье поколение идет.

— Да, пошли уже те детки, которых и на свете не было, когда я пел. Я тут недавно посмотрел повтор фильма «Как стать звездой?», где попугай Вака ехидничает, разговаривая со мной: «А все равно на твоих концертах молодежь не танцует!»

— Мне рассказывали, что в Москве, в «Олимпийском», где был стоячий партер, творилось нечто...

— Да, было весело, и вообще, когда работаю, дворцы спорта «на стоячку», все так классно, все катит...
Что ж, пора было Валерию Яковлевичу собираться на сцену, настраиваться на программу, которая требо¬вала забыть обо всем, что творилось в нынешнем безумном котле блокадного-90 Ленинграда. Но никто и ничто, казалось, не в силах остановить, задержать его.

Материал из книги "Рандеву со звездой" Михаила Садчикова