Валерий Леонтьев – ценность: это константа. Можно не понимать картин Гогена, скучать на фильмах Феллини, оставаться равнодушным к творчеству Чарли Чаплина, но они гениальны – и с этим надо смириться. Вот и Леонтьева можно обожать или не выносить, но не признавать за ним талант, голос, профессионализм и сумасшедшую работоспособность нельзя.
Заводной, эпатажный, в меру легкомысленный, он в обычной жизни – затворник-философ, которому работа мысли куда интереснее, нежели то, как ее плоды оценят окружающие.

 —  Валерий, а вы себя любите?
—  Скорее нет, чем да. У меня есть основания себя не­долюбливать...
—  Если не секрет, какие именно?
—  Не понимаю, с какой стати я должен колоться — ко­паться в себе, заниматься самобичеванием, рассказывать на страницах прессы, что во мне плохого, а что хорошего?
—  Ты это сделаешь и без меня. Справишься?
 —  Если я правильно понимаю, вы хотите, чтобы публика воспринимала Леонтьева как некоего иллю­зорно — романтического героя, и боитесь: едва будут об­народованы реальные факты вашей жизни, этот образ померкнет?
—  В миру я тот же, что и на эстраде, просто существуют как бы две ипостаси одного человека. Как правило, так про­исходит у каждого артиста. То, что недоделываешь в жиз­ни, не можешь выразить в рутине быта, реализуешь на сце­не. Именно здесь проявляется твоя истинная личность,
 —  Когда вы хотите успокоиться и помечтать о при­ятном, о чем думаете?
—  Об островах.
 —  Это ответ одинокого человека...
—  Наверное. Для артиста одиночество — необходимый профессиональный атрибут. Конечно, у меня есть друзья, их немного, но внутри каждого художника всегда существует чувство недосказанного — вечная попытка найти шлюз, через который прорвется недоговоренное. Постоянно кажется, что тебя не поняли, что сам себя не знаешь (а очень хотел бы узнать), однако времени для са­мопостижения осталось мало. Поэтому, несмотря на все благоприятные обстоятельства, на то, что я всегда окру­жен хорошими и близкими людьми, одиночество мне не чуждо. Многие художники научились использовать это чувство в своей профессии. Оно питает сильные драмати­ческие эмоции, которые в жизни не на что потратить.
 —  Недавно Игорь Крутой сказал мне: «Когда Леон­тьев выходит на сцену, он сам по себе — уже хит. При этом даже не важно, что он поет, — важно, как вышел, что на нем надето...» Вы чувствуете себя «живым хи­том»?
—  Скорее человеком, который всю сознательную жизнь не знает, что ему петь, каким быть. Я из тех, кто, как только ты уйдешь, будет думать: «А правильно ли я отве­тил? А может, не так надо было говорить?»
 —  То есть у вас до сих пор не сформулирован пере­чень жизненных ценностей?
—  У меня существует совершенно определенный моральный кодекс, но он не багажная тележка, которую катят перед собой, демонстрируя лакированный чемодан. Когда приходит время прибегнуть к помощи нравственной сути, я это делаю, но не рассуждаю о своих основах часто. Вот и сейчас не собираюсь.
 —  Считаете ли вы себя интеллектуально развитым человеком?
—  В контексте среды, в которой существую, думаю, да.
 —  А могли бы сказать о себе: «Я — нормальный че­ловек, нормальный мужик, такой, как все»?
—  Наверное, нет, это было бы слишком самонадеянно. Понятие нормы очень расплывчато. С точки зрения обыва­теля — человека, не имеющего ни отношения к нашей про­фессии, ни понятия о нашем образе жизни, — многое во мне может показаться неприемлемым. То, что для нас в по­рядке вещей, людям, далеким от сцены, от музыки, от ис­кусства, представляется просто дикостью. Поэтому и не пытаюсь заявлять; дескать, вполне обыкновенный. Для своих — нормальный, для некоторых — сумасшедший.
 —  Кстати, о нормальной ненормальности звезд. Все тот же Игорь Крутой рассказывал, как Филипп и Алла Борисовна проводили время у вас в гостях. Якобы вы с Пугачевой отправились купаться в бассейн наги­шом, на что ее супруг (несмотря на свою однозначную принадлежность к искусству) отреагировал весьма не­ адекватно. Такой случай действительно был?
—  Я не обратил внимания на реакцию Филиппа и, как он себя вел, не знаю.
 —  По версии Крутого, встревоженный Киркоров прибежал к нему жаловаться: «Они там купаются.,, го­лые!» — на что тот ответил: «Ну, мальчик, это же звез­ды... Как же, по — твоему, они должны купаться в бас­сейне?»...
—  Спасибо Игорю. Не знаю, так это было или нет, но плавали мы с Пугачевой действительно нагишом. А что, должны были лезть в бассейн в ватных штанах?
 —  Вы только с Аллой Борисовной плещетесь в таком первозданном виде или с другими известными да­мами тоже?
—  Нет, не только, но с кем еще — не скажу: это было бы некрасиво по отношению к ним. Раз уж история с Ал­лой стала тебе известна, признаюсь... Купаться голым приятно...
 —  И с Пугачевой...
—  А чего это ты так удивился? С ней — даже очень.
 —  А вам нравится плавать обнаженным только со звездами или вообще с женщинами? Или просто нра­вится?
—  Приятно купаться с женщинами голым. Особенно если они при этом еще и... Любопытно ведь, какая она, звезда?
 —  Известно, что публика просто обожает, когда их любимцы объединяются в каком — нибудь совместном проекте...
—  Ну что ж, у меня это было, и обо всех работах оста­лись только добрые воспоминания. Я много раз пел вместе с Ларой Долиной, Лаймой, Аллой.
 —  Исполненная вами и Пугачевой песня «Лучше поздно, чем никогда» — несомненная удача. Нет ли желания возобновить ваш дуэт?
—  Действительно, было бы интересно...
 —  ...или даже трио — с Киркоровым. В бассейне!
—  В бассейне? Забавно... Правда, любой эксперимент всегда грозит провалом.
 —  А на какую же тему запело бы ваше трио?
—  Ты просто застал меня врасплох... Надо поду­мать... Первое, что приходит в голову, — песня о швед­ской семье.
 —  А вне творчества вы могли бы на подобный экс­перимент решиться? Помнится, еще в девяносто треть­ем году, когда речь в одном из интервью зашла о гомо­сексуальных отношениях, вы признались: «И это я то­же пробовал»...
—  Что — то не припомню такого. О наркотиках точно го­ворил, пробовал их...
 —  И все же, что вы по этому поводу можете ска­зать?
—  Ничего, разве что о своем отношении к гомосексуа­лизму. Оно однозначно: я воспринимаю его как данность .Есть лето, зима, весна, осень, есть мужчины, женщины, го­мосексуализм, бисексуализм. Это не наша выдумка, а изо­бретение матушки — природы. Лично я испытываю к подоб­ным людям симпатию. В большинстве своем они, как пра­вило, порядочные, одаренные и очень чистоплотные в контактах с окружающими.
 —  Известно, насколько сильна гомосексуальная мафия. Я общался с некоторыми ее представителями, и, хотя никто из них не мог подтвердить вашу принад­лежность к «голубой» среде, многие говорили, что не­которые их влиятельные «коллеги» весьма благово­лили к Леонтьеву «в начале славных дел»...
— По этому поводу мне сказать нечего. Среди людей, так или иначе определявших становление артиста в семи — десятых — восьмидесятых годах, кто — то наверняка принад­лежал к этому клану, но ни один из них меня о своей сексу­альной ориентации не извещал, а уж тем более не пытался вовлечь в сферу своих интересов. Если такие люди были и действительно сделали для меня что — то доброе — по­клон им.

—         Развивая тему благодарности, скажите, испы­тываете ли вы подобное чувство к Михаилу Сергеевичу Горбачеву, способствовавшему коренным переменам в нашей и, соответственно, в вашей жизни?
—         Да, безусловно. В период развитого социализма мне пришлось работать сначала в Горьковской, а потом в Ворошилов градской филармонии. В Ворошиловграде ме­ня называли «нашим заводиком»: я приносил городу шесть миллионов рублей в год, но при этом вынужден был думать, на что купить новую партию колготок для балета.
Сейчас другие сложности, другие проблемы, но я, по край­ней мере, чувствую себя хозяином своей судьбы. Зараба­тываю приличные деньги и сам их трачу. Это — на разви­тие жанра, это — на постановку следующей программы, на костюмы и декорации, на студию, на съемки, на личные прихоти... Теперь мне есть что делить, а в те годы ты или ешь, или шьешь себе костюмы для сцены.
 —  Сегодня вы личность свободная и независимая?
—  Нет, я так не считаю.
 —  Тогда от кого или от чего зависимы?
—  Что значит свобода? Каждый человек сам для себя определяет ее границы. Для одного это возможность вый­ти на улицу, зарезать кого — нибудь и снять с него кроссовки, для другого — оторваться от земли и летать словно птица. Лично я свободен только тогда, когда нахожусь в ладу совсем, что меня окружает.
 —  Обычно именно это и называется зависимостью. Понятие «свобода» чаще всего предполагает кон­фронтацию с окружающими...
—  Конфронтация? Зачем же специально задаваться такой целью? Я никому себя не противопоставляю, а предлагаю. Себя, свое мировоззрение, свои ощущения. Если зрителям я интересен — спасибо! Не нравлюсь — извини­те, что делать? Переубеждать? Ходить по домам и расска­зывать людям, какой я хороший и искренний?
Думаю, подобное хождение в народ вряд ли окончилось бы добром. Очевидцы рассказывали мне, как однажды в концертном зале «Россия» на вас на­бросилась целая толпа полусумасшедших поклонниц, пытаясь заполучить что — то на память. От возмущения
вы готовы были их разорвать...
—  Это правда...
 —  И часто в вашей жизни случаются подобные ин­циденты?
Периодически, но пока еще никто по моей вине не пострадал.
 —  А как далеко заходила ваша агрессия?
—  Мог накричать, мог, если путали мой подъезд с об­щественным туалетом, и матом послать...
 —  Вернемся к вашим поклонницам. Не знаю, на­сколько это правда, но говорят, что одна из — за вас даже повесилась...
—  Про повешение я не слышал, но был другой, не ме­нее трагичный эпизод. В восемьдесят первом году мы ра­ботали в Москве в международной программе «Мелодии друзей». После концерта сидим в номере Марыли Родович, отвязываемся — дело было в гостинице «Украина», —и вдруг в разгар веселья приходят люди из спецслужбы, как теперь принято их называть (тогда это были чекисты).Они пригласили меня в кабинет и проинформировали о страшном ЧП. Оказалось, что на том этаже гостиницы, где я жил, в туалет зашла девушка, заперлась там и выпила огромное количество пузырьков йода — доза была смер­тельной. Эта несчастная оставила записку (посмертную, как она надеялась): мол, Леонтьев послужил причиной ее смерти. Хотя я ни разу в жизни ее даже не видел!
— А что именно она написала? «Он — такой — сякой,никогда меня не полюбит»?
— Что — то вроде: «Во всем произошедшем прошу ви­нить...»
— ...Клаву К.?
— Вот — вот. За ней приехала «скорая помощь», медики выломали дверь... Что с барышней было дальше, не знаю,но меня потом долго допрашивали.
— И что вы почувствовали в тот момент, когда осознали себя причиной самоубийства?
— Злость.
 —  На добровольную страдалицу?
—  Да... Сначала злость, а потом жалость: так посту­пить мог человек явно неуравновешенный.
А ведь эта девушка наверняка была не единст­венной фанаткой, не мыслящей без вас своей жизни?
—  Я все — таки уверен, что психически здоровые люди не станут пить ведро йода из — за неразделенной любви к человеку, который никогда их не видел, и оставлять при
этом обвинительное письмо.
 —  А если это была единственная возможность об­ратить на себя ваше внимание?
—  Тогда она должна была слегка пригубить отраву.
 —  Сами вы никогда не были близки к самоубий­ству?
—  В мыслях, пожалуй, был, но не пытался «поиграть» в осуществление самого акта.
Знаю, что было время, когда вы неделями репе­тировали, а накануне концертов на двери вашей гримерки появлялась бумажка: «Леонтьев не участвует».
 —  Руки тогда опускались?
—  Не только руки и ноги — все опускалось! В семидесятых — восьмидесятых годах таких случаев было предоста­точно. В то время наши цензоры имели относительно меня особые соображения, но всегда выручало мое маниакаль­ное упорство. Сегодня не пустили? Ничего, завтра, может
быть, передумают.
С восьмидесятого по восемьдесят четвертый год Гостелерадио упорно не давало меня в эфир. Не то чтобы суще­ствовал приказ: «Леонтьева не пущать!» — снимать — то ме­ня снимали, — но потом всегда находилась причина, чтобы вырезать. Все эти годы я все равно маячил перед телека­мерами, а меня методично отовсюду убирали.
...Помню, водном из длиннющих коридоров «Останки­на» случайно столкнулся с Лапиным. «Ты что здесь дела­ешь?» — интересуется. Отвечаю: «Снимаюсь». — «Ну, пойдем ко мне». Заходим к нему в кабинет, и он ни о чем меня больше не спрашивает, а принимается вдруг расска­зывать, как работал послом в Китае, о своих внуках, о доч­ке, о звездах, которые прибегают к нему жаловаться друг на друга... Час сидим — внимаю его рассказам, чай пьем... А потом он говорит: «Ну ладно, ты хороший парень... Иди». После этого зажим прекратился...

 —  Возвращаясь к теме ваших поклонников и по­клонниц, хочу задать вопросы, которые наверняка волнуют даже самых спокойных, уравновешенных по­читателей: «С кем он живет? Кого предпочитает?»
—  Выразителями этого интереса стали сегодня «акулы пера». Если журналист не полезет под одеяло к звез­де — он просто распишется в собственном непрофессио­нализме: говорить — то практически больше не о чем! Я под одеяло никого не пускаю... Обидно, да?
 —  А почему не пускаете? По каким — то принципи­альным соображениям или из чувства противоречия?
—  Дескать, все это нынче делают, а я не буду...Мне кажется, каждый человек чувствует опреде­ленный дискомфорт оттого, что к нему в постель лезет кто — то третий. Естественно, в том случае, когда третий в крова­ти — лишний.
 —  А вам не приходило в голову, что, выходя на сце­ну, уже обрекаешь себя на публичное существование и, соответственно, на всесторонний — в том числе и по­стельный — интерес к своей жизни?
—  Конечно, я знаю, что это моих поклонников интере­сует, но и они должны понимать: я на эстраде не для того, чтобы декларировать свою сексуальную ориентацию.
Я там по другому поводу нахожусь!
 —  Каков, по — вашему, идеальный зритель Валерия Леонтьева?
—  Во — первых, он не имеет конкретного возраста. У ме­ня не бывает такого: «Давайте сейчас напишем песенку для несовершеннолетних, а теперь — для тех, кому за ше­стьдесят». Во — вторых, мой зритель — тот, кого легко оби­деть, заставить плакать и смеяться. Человек эмоционально очень отзывчивый и податливый, всегда готовый отклик­нуться на то, что делаю я. Не тот, одним словом, который сидит в первом ряду и зевает.
 —  Кроме того, он должен воспринимать вас как асексуальную звезду, поющую на вечные темы?

 —  Да, конечно. Во всяком случае, точно не о сексе. Значит, вы не хотите, чтобы кто — нибудь из зри­телей заметил: Валерий Леонтьев — мужчина?
—  Просто идешь на меня в атаку! Почему же я должен этого не желать?
—         Разглядев представителя сильного пола и полю­бив вас как мужчину талантливого и одухотворенного, даже поклонницы, которые не станут кончать жизнь
самоубийством или отрывать ваши пуговицы на суве­ниры, захотят узнать: как и с кем живет их идеал, каких женщин предпочитает?
—  Именно для этого я и напускаю туман. На то и зана­весочка, чтобы людям хотелось узнать, что за ней!
— Допустим. А не могли бы в таком случае описать самую нестандартную ситуацию, в которой вы занима­лись сексом? Заметьте, не спрашиваю — с кем, интере­суюсь — как...
—  Честно говоря, все было достаточно обыденно.
 — Может быть, то, что вы считаете обыденным, для нормального человека будет верхом оригинально­сти...
—  Нет, я не могу порадовать сообщением о том, что трахался на суку.
— А хотя бы в бассейне? Пугачева вас там возбу­дила?
—  Киркоров помешал (смеется).
— Но чисто теоретически могла соблазнить?
—  А почему бы и нет?
 —  В одной из телепередач Алла Борисовна расска­зывала, как ночевала у вас дома и вдруг в темноте кто — то лег к ней в постель. Она думала — вы, но, к ее сожа­лению, выяснилось — ваша собака...
—  Да, Пугачева, кажется, дружит с моим псом, они очень близко знакомы... Но я не знаю, что между ними, —в их личную жизнь не вмешиваюсь.
 —  Как вы думаете, Алла Борисовна действительно огорчилась, что с ней оказался не Леонтьев, а его чет­вероногий любимец?
—  Спроси об этом у Пугачевой, ладно?
 —  А сами — то не жалеете, что это были не вы?
—  Вот вывернул, а! Конечно, кусаю локти.
 —  Вы неоднократно сокрушались, что ваш брак с Людмилой Исакович, проживающей нынче в Америке, постигла неудача...
—  Тот опыт был для меня очень полезен, хотя, увы, он не увенчался успехом.
 —  Неужели у вас до сих пор не возникало желания повторить подобную попытку и обрести наконец свое семейное счастье?
—  У меня нет листка, где моя жизнь была бы расписа­на по пунктам, поквартально. Может, завтра утром захо­чется... Сейчас, за десять минут до выхода на сцену, такого желания нет.
 —  Что вас раздражает в женщинах?
—  Не только в женщинах, а вообще в людях — ощуще­ние собственной монументальности. «Я — пуп земли, мое слово — закон, мои интересы — во главе угла». Это все­гда вызывало неприятие. Сердцу гораздо милее люди со­мневающиеся, умеющие слушать и понимать без лишних слов.